Яна Блиндер – артистка, для которой сцена и внутренняя работа над собой давно перестали быть разными вещами. Она родилась в России, но детство и юность провела в Испании, Непале и Доминиканской Республике – об этом маршруте она уже рассказала миллионам подписчиков в собственном инста-сериале. Сегодня Яна – певица, композитор и продюсер с международными коллаборациями, автор собственного бренда, а еще – человек, который годами учится точнее слышать себя: свой голос, свои границы, свой дар. Именно об этом мы говорим в интервью – о том, какие чувства артист имеет право сыграть, а какие обязан прожить по-настоящему, и почему узнаваемость легко становится ловушкой, если художник перестает меняться.
Вы сейчас говорите о себе как о человеке, который гораздо лучше знает собственный голос, тело и границы. А что вы сегодня себе запрещаете – то, что десять лет назад легко себе позволяли?
Раньше я видела в людях нераскрытую красоту и тот огромный потенциал, который они сами в себе часто не замечали и, не дожидаясь просьбы, сразу начинала подсказывать, направлять, помогать. Мне пришлось долго учиться себя останавливать: опираться только на лучшее, что я вижу в человеке, но не раздавать это направо и налево. Сегодня мне сложнее сделать кому-то больно, и я живу без ожиданий от людей. А тот дар – умение считывать людей и их сильные стороны, я не растеряла, а монетизировала: стала «терапевтом проявленности», провела больше 200 консультаций и помогла многим найти свой путь. Как только я запретила себе бесконтрольно раздавать этот дар, я перестала выгорать и начала по-настоящему помогать тем, кому это нужно, а вместе с этим выросла и моя собственная ценность как специалиста.
Вы много работаете с бессознательным воздействием музыки. А где для вас проходит граница между искусством, которое меняет состояние человека, и манипуляцией его состоянием?
Искусство способно на все, в том числе на манипуляцию – его влияние на культуру и восприятие мировых событий отрицать бессмысленно. Но когда речь о моем искусстве и работе с людьми, как продюсера или ментора – моя задача прямо противоположная: я не внедряю в человека что-то чужое и не подменяю его волю. Моя музыка и практики нужны, чтобы человек соединился с настоящим собой, с теми своими частями, которые обычно прячутся. Работая с артистом как продюсер, я часто сталкиваюсь с его внутренними зажимами. У меня есть прием, который со стороны можно принять за манипуляцию, – говорить правду прямо, без смягчений. Такая честность застает человека врасплох, ломает защиты, и он раскрывается – зеркальные нейроны и правда работают удивительно точно. Но манипуляцией это не назвать: у меня нет скрытой выгоды и цели кого-то обмануть. Я лишь отражаю настоящего человека, без примеси себя.



Вам важно не играть того, чего в вас нет. Но может ли артист иногда создать в себе совершенно новое чувство именно ради искусства – то есть сначала сыграть его, а потом действительно его почувствовать?
Мне много раз приходилось озвучивать в кино и театре чувства, которые, казалось, были мне совсем не близки и я сама не понимала, откуда берутся силы для этого. Скорее всего, мы бессознательно улавливаем все, что происходит рядом – горе, рождение, жизнь в одном городе с кем-то, как радиоволны. Сложные чувства – это уже существующие в нас эмоции, просто смешанные в непривычных пропорциях, как краски в руках талантливого художника. И только искусство дает настоящий, иммерсивный опыт – прожить самые глубокие состояния, которые в обычной жизни многие себе просто не позволили бы. Наверное, поэтому я так люблю музыку и терапию. Но сейчас я говорю не столько о себе, сколько о других: моя собственная жизненная история настолько насыщена, что к восемнадцати годам я успела прожить тот спектр чувств, который иным не доступен и во вполне взрослом возрасте. Главное, что я сделала искусство из собственной жизни, и мне не нужно стоять на сцене, чтобы позволить себе прожить ее как настоящий спектакль.
Вы прошли путь от сцены, где главным инструментом был ваш голос, к театру, перформансу и музыкальной режиссуре. В какой момент вы поняли, что вам уже недостаточно просто петь?
В детстве нас часто просят выбрать что-то одно, но, к счастью, ни бабушка, ни мама меня так никогда не ограничивали. Просто я долго не понимала, как именно можно быть причастной, например, к созданию мультфильмов, а потом попала в проект, где стала композитором, и мультфильм рождался прямо на моих глазах.
Мне всегда хотелось быть частью театра и перформанса, хотя театральных вузов я не заканчивала. Но благодаря музыке я вошла в театр Владимира Демчога, а до этого создавала собственные иммерсивные проекты вместе с любимыми актерами спектакля «Дашков, 5. Вернувшийся». В целом я просто слушала свое сердце и шла за ним, не ограничивая себя тем, что оно выбирает любить и в чем хочет проявляться.
Есть ли сегодня часть вашей личности, которую вы пока не смогли перевести в музыку?
Возможно, их немало – я пока не знаю, а может, и не хочу знать. Боюсь, что одной жизни просто не хватит, чтобы озвучить всех внутренних персонажей, из которых я состою.
Что существует внутри вас, но еще не нашло художественной формы?
И мне это нравится, именно это заставляет меня бесконечно творить и развиваться. Так что я не жалуюсь и надеюсь, что эта ненасытность и незавершенность останутся со мной еще надолго.
Вы однажды полностью убрали старую музыку с площадок, назвав ее музыкой другой версии себя. А может ли художник вообще окончательно расстаться со своим прошлым – или каждое новое произведение все равно является разговором с предыдущим собой?
Недавно я была в Барселоне, гостила у подруги-художницы Веры, и мы много говорили о расставании с прошлым. Только вместо привычного «отпусти прошлое» пришли к другой идее – «возьми его с собой». Возьми с собой любовь и все светлые моменты. Возьми дружбу с теми, с кем вы больше не вместе. Возьми воспоминания о лучших минутах. Возьми ту прошлую версию себя, обними ее, найди ей место. Возьми тот город, каким он был до того, как успел так сильно измениться. Речь не о меланхолии и не об отрезании прошлого от себя, мы говорим об интеграции прошлого с любовью и уважением. Поэтому свой альбом я, скорее всего, переиздам, просто в другом виде, формате или концепции. Но для этого мне нужно еще немного времени.
Вы очень внимательно относитесь к звуку и его воздействию. А бывает ли музыка, которая технически прекрасна, но вызывает у вас внутреннее отторжение? Что именно заставляет вас сказать: «Это красиво, но это не мое»?
Конечно, как любой профессионал, я могу не любить какую-то музыку. Но у меня нет права игнорировать из-за собственных вкусовых предпочтений то, что она сделана прекрасно, что над ней работали блестящие звукоинженеры и продюсеры. «Не мое» и «сделано плохо» – для меня совершенно разные категории и я стараюсь их не путать.
Что сегодня для вас является более сложным вызовом: удивить зрителя или сделать так, чтобы он увидел что-то знакомое совершенно иначе?
И то и другое – задачи не из простых. Но когда мы с командой создаем что-то новое, в процессе часто рождается настолько неожиданное решение, что мы сами удивляемся: помню, как начинала бегать по студии от восторга, почувствовав, что «вот оно». Поэтому для меня главное – удивить прежде всего себя. Планка «удивить кого-то» слишком высока: невозможно знать, какой зритель стоит перед тобой и что именно его тронет. Важно, чтобы тронуло тебя самого и, конечно, чтобы рядом была сильная команда, ради которой это тоже делается, а не только ради себя.
Вы работали и внутри чужих художественных систем, и как самостоятельный автор. Что сложнее для вас – подчиниться очень сильному видению другого человека или заставить других людей поверить в собственное?
Ни разу не было такого, чтобы я почувствовала себя ущемленной, работая с кем-то, скорее наоборот. Когда я работаю в команде, я пропускаю мир человека, с которым работаю, или мир заказчика через себя, через свои фильтры, и рождается новый художественный замысел, будто я одеваю чужую идею в новую, совместно созданную форму. Нет ничего прекраснее совместности, я ее обожаю. А когда я выступаю как автор собственных идей, я точно так же приглашаю других в это совместное поле, иногда это непросто, но мне очень нравится этот процесс.
Если представить, что через десять лет вы будете смотреть на сегодняшнюю Яну так же, как сейчас смотрите на свою раннюю карьеру, – что вам хотелось бы увидеть в себе сегодняшней и сказать: «Вот это я сделала правильно»?
Абсолютно все. Сейчас я путешествую по Европе, параллельно занимаюсь искусством и запускаю творческие процессы в разных городах и в каждом из них по-своему чувствую, что все происходит правильно и вовремя. У меня нет ничего, о чем я бы жалела. Я уверена, что времени в привычном смысле не существует, и Яна из будущего уже сейчас помогает Яне настоящей считывать знаки и делать верный выбор.
Есть ли у вас страх, что однажды вы найдете свой идеальный художественный язык – и он перестанет вас развивать? Может ли узнаваемость артиста стать его ловушкой?
Идеальный художественный язык звучит заманчиво. Но если это означает, что для выражения боли я просто беру минор, черный цвет, привычное звучание фортепиано и грустную скрипку вместо того, чтобы искать новые, неочевидные решения, я перестаю быть творцом. А творец и художник, по сути, синонимы слова «исследователь». В этом главный парадокс: узнаваемость – своего рода прививка от угасания популярности. Но любая прививка со временем превращается в клетку, если организм перестает меняться. Так что я рада испытывать удовлетворение от найденной формы, но только на время.
Если убрать все внешнее – сцену, имя, карьеру, достижения, музыку, даже голос, – какое внутреннее состояние вы все равно считаете своим главным художественным материалом?
Состояние удивления от самого факта жизни. Бесконечный поиск сценарного решения для следующей главы моей истории. И любовь! К жизни, к близким, к друзьям.

