_J8A0073 copy__

Янж Недвецкий. В гармонии со своей планетарной системой

Встреча с дизайнером Янжем назначена в студии его друга парфюмера Влада Рекунова, расположенной недалеко от Оперного. Она светлая и теплая, с белыми стенами и высокими потолками, наполненная разноформатными баночками и колбочками. И ароматами. До томного, сладостного головокружения. Пока Янж варит кофе, я разглядываю его цветастый «прикид» и думаю: гей он или нет? Видимо, уловивший мою мысль, Янж просит, пользуясь случаем, поздравить жену с днем рождения, который, по космической случайности, совпадает с выходом нашего журнала – 5 ноября. «Моя жена, мой храм, вера моей жизни, планета круглосуточного счастья, моя планета! Я живу тобой каждую секундочку! Спасибо тебе за тебя! Люблю тебя очень-очень-очень. С днем рождения!» Понимаете, он весь такой – планетарный. 

– Наша редакция также присоединяется к поздравлениям, а теперь рассказывай, что интересного было у тебя в октябре?

– Ничего. То же самое, что и в сентябре. Каких-то ассоциативных форматов и фаз нет.

– Ну а как же Неделя моды в Барселоне и Риме?

– В Барселоне была неделя собрания европейских сочинений, конкурсы моделей, дизайнеров. Там Пьер Карден, Саша Зайцев и кто-то другой был в жюри. А победители всего этого свода поехали на Римскую неделю моды. Я в Риме присутствовал в составе жюри. И, кстати, теперь мне выпала честь быть представителем дома моды Пьера Кардена в Беларуси. Влад Рекунов (белорусский парфюмер. – Прим. авт.), кстати, делал для Римской недели аромат. А я разработал дизайн флакона – туфельку в рамочке.

– Почему туфелька?

– Ну, это неотъемлемый элемент конституции моды – обувь. У меня много не трактуемого. Захотелось – и туфелька. А про запах спроси у Рекунова.
Из-за черной шторы, разделяющей гостиную надвое, появляется Влад Рекунов. И мое воображение сразу пытается провести ассоциативную параллель между Владом и персонажем из книги «Парфюмер». И тут же возникает много вопросов. А в планах зреет полноценное интервью с ним. «В коллаборации с Янжем мы создали аромат для Римской недели моды, – делится Влад. – Он несет образ этого события. Аромат звонкий, с немножко надменными нотами со вздернутым носиком и аристократическими цветочными оттенками. Там есть фрезия, другие белые цветы. Он телесный, но очень в меру. Запах несет пористость, воздушность. Каким я представляю сам Рим, его историю, архитектуру и показы модных дизайнеров в светлых залах».

IMG_2290 (1)

Янж, ты вроде в Испании бутики собирался открывать?

– Есть предложения из Мадрида, Милана, Шанхая. Но нужно везде ездить, скрупулезно, ювелирно все гранить, изучать, потому что я один-единственный из этого периметра. У меня нет преемников, нет учеников, приходится 98% всего сочинительного ракурса самому делать: создавать фурнитуру, краски. Все-все-все, от начала до апогейного рождения. Конечно, есть коллективы дизайнеров, готовых работать на меня и в Барселоне, и Риме. Но все равно основная формула: нужно постоянно там быть. А я не знаю, как это сделать.

– То есть ты собираешься поставить производство на поток?

– Не столько я, сколько многие заказчики и организаторы. Предложения эти из года в год перешагивают, переваливаются, а я все никак. И в Барселоне огромные земли дают, мастерские можно строить, даже не за мой счет, но надо быть там. Московский шоу-рум – это самое ближайшее, что получается, потому что я всегда рядом.

– А не хочешь взять учеников?

– Я бы и хотел, но научить их не получается. Вся активизация моей рабочей магистрали – это всегда стопроцентная модификация импровизации. Одно дело инкрустация стразами, как мы машину делали, – это работа механическая, или покрытие сусальным золотом – там нет виртуозных концентратов, которые нужно отображать. И соавторство уже продиктовано какими-то производителями мебели или еще чего. А вот моя обувь или одежда… Я ведь выпускаю только штучные изделия, я их никогда не повторяю, каждая единичка – это единичка. Нет у меня оргастической разрядки, когда дублируюсь. Это самое важное, этим я питаюсь.

– А если вдруг от твоей сумочки, например, для Патрисии Каас, стразик отвалится, ты гарантию по закону белорусскому даешь?

– У меня все вещи на пожизненной гарантии. Ты ж видела, сколько там гиперболической фактуры. Она не может не повредиться, если вдруг зацепиться. Но вся ценность в этой волне, в которой никого нет, кроме меня. Я могу обсудить с заказчиком теневые орнаменты, а остальное – это плод моих исканий. Я могу два-три дня ничего не делать, а потом сутки сидеть только с одной вещью, а на следующий день на другую переключиться, а предыдущую не трогать месяц, пока муза снова не вернется. Мне нужно дойти до такого пика, до такой высоты, до апогейного состояния разгерметизации самого себя, когда я понимаю, что все. Но это очень долго.

IMG_9250

– Тебя вдохновляет имидж твоих заказчиков?

– Нет, сама вещь. Человека вообще в ней не присутствует, к сожалению или к радости. Не пытаюсь трактовать это положение. Я могу по складу, по склепу стилистического финала примерно определить, выдержит ли покупатель одно или другое. Но все это размытые рамки.

– А потом, когда видишь человека в твоей одежде, что испытываешь?

– Хотелось бы испытывать что-то приблизительное к революции удовлетворения. Но этого не происходит, как правило. Мне вот нравится отождествлять мои кольца с образом Леди Гаги, голой или одетой. Периферический сплав и ее вулканическая натура, хотя она больше творчески наиграна, это что-то удовлетворительное. Я делал для нее кольцо на меховой подложке из хвостика норки, с комбинацией меха, серебра и сусального золота. Это настоящий труд, не то что для Киркорова инкрустировать ремень да кепку. Сейчас буду делать кольцо для Джонни Деппа. Мне кажется, будет интересно, но опять-таки – это его киношный образ, а не жизненное амплуа. Но мне нравится то амплуа, которое он носит в кино. А в жизни он, наверное, надевать кольцо не будет. Только я такой, себя ношу. И то не здесь.

– То есть кольцо будешь делать для героя Джонни Деппа? Фильм какой-то снимается?

– Я пока не знаю. У нас стадия переговоров.

– Судя по глазам, что-то знаешь.

– Ну, там морская тема. Может, «Пираты».

– Многие таланты в поисках вдохновения покинули Беларусь, ты – патриот?

– У меня фатальный такой эстамп – здесь родиться. Но в какой-то мере хочется быть здесь, хотя и не нахожусь ни одной копейкой моего бюджета в этой стране. С разных пьедесталов, кулуаров, с разных призм смотрю на свое местоположение… У меня такая шутка есть: кто в прошлой жизни плохо себя вел, того вынуждают рождаться в таких странах. Хотя Беларусь мне нравится, но она не дает мне зарабатывать. Приходится вокруг нее вертеться. В Минске у меня были шоу-румы, которые питались московскими шоу-румами, но платить каждый месяц 2 тысячи долларов за аренду помещения, содержать бутик и при этом не продавать ни одного экземпляра… Это просто калейдоскоп показов красивых вещей. Приезжают туристы, из музеев каких-то приходят и фотографируют. И все. Молодому предпринимателю здесь не выжить. А так бы я с удовольствием радовал Беларусь своим присутствием.

10437331_462704727200139_3223548865318642322_n

– Что ты делал для открытия бутика Киркорова в Минске?

– Флакон, достаточно интересный. Один из таких, что мне нравится. Как для Мирей Матье, например. Остальные – шаблонные капсулы повседневного тривиализма. У Валерия Меладзе вообще просто инкрустированный стразами французский флакон. Киркоров мой давний клиент, давно, правда, ничего не заказывал. Вообще последнее время его не вижу и не слышу в Москве. Аллы, Филиппы, Леонтьевы… Они уже лепты микронные вносят в ареал российской эстрады. У них уже свои комплексы бизнеса, дома по всему миру, они уже где-то там.

– Где как… Некоторые страны предпочитают стабильность.

– Я вот с кем ни общаюсь из творческого состава, все, как капелька с одной пипеточки, жалуются. Нет возможности этому творческому алфавиту зарабатывать. Ни художникам, ни скульпторам, ни архитекторам. Это какая-то печальная вуаль. Беларусь, конечно, может себе позволить сказать, что хоть и не воспитала, но родила легендарных творческих людей. Только, к сожалению, конец одинаковый у всех этих историй. Та же София Гройсман (признанный парфюмер мирового уровня белорусского происхождения. – Прим. авт.) один раз за всю жизнь приезжала в 2008 году вроде. И то это было мегасобытие. В Европе люди востребованы, поэтому там и закрепляются.

– Все потому, что у нас рынка нет?

– Есть – «Ждановичи». Здесь процветает мир китайского экспорта. Возьми постсоветские Польшу, Литву, Латвию. У них призматика абсолютно открытого европейского обзора. Грубо говоря, если нагадил на стол, сказал, что это произведение искусства, так оно и будет.

– А где бы ты хотел жить?

– Если климатическую зону рассматривать, мне нравится чисто лазурный пляж с нежным песком без гальки. Я даже готов кушать устрицы сырыми. Это мое. Я – сибарит натурализма. Высокоокультативный сибарит. И наши деревни обожаю. Мне нравятся воздух, земля, сплав всего органического. Могу посреди поля поставить рабочую зону, и это будет исключительно хорошо. Уже такие цифры возраста, когда не хочется движух.

IMG_9238

– Это как в той шутке: в моем возрасте наркотики не нужны, достаточно резко встать со стула.

– Как-то так… (Смеемся.) Идеальное видение моего проживания – это гектар земли, ангары под рабочую зону, вода – и все. Не городской я персонаж. Хотя есть короткометражные фрагменты времени, как у всех, когда хочется. Мегаполисы каждый раз впечатляют по-новому, но кости ноют от этого бензового воздуха.

– Органикой увлекаешься?

– В еде я беспорядочен абсолютно. Если успеваю, если вспоминаю, что надо поесть. В основном проценте в моей ежедневной атомной циркуляции я этого не замечаю. Я очень много пью кофе, эта дополнительная калория блокирует «гауканье» моего желудка, когда он пытается попросить покушать. А зачастую доедаю за ребенком, потому что выкинуть жалко, а тут все готово и удобно.

– А жена тоже с модой связана?

– Нет, с детьми. С аутистами работает, она психолог по образованию. Я не умею ее слушать, видеть ее работу, не смотрю ее сайты, потому что это больно.

– Вы много лет вместе?

– По моим критериям, уже много. Это мой первый опыт такого долгоиграющего общения с женщинами. Вроде как 7 лет.

– Чем же она отличается от других, что так долго присутствует в твоей жизни?

– Я ее называю «сука». И ей это безумно нравится. Многие мужчины используют это как сухой термин. Мне же кажется, что породистая сука – это редкость. Как про женщин говорят, что останавливают лошадей на скаку, так она у меня самолеты на лету останавливает. Поэтому лошадей мы перешагнули. И это отражается во всем: и в поведенческом формате, и в сексе. Она меня как-то всем остановила. Так я и остался.

– А она носит твою одежду?

– Носит, да. Но редко, потому что некуда. Последний раз мы встречались с Сашей Васильевым. Она там во всех моих безделушках, как елка президентская, была. А я как-то так в теневом ансамбле присутствовал. Она почти 2 метра у меня, и размер ноги у нас практически одинаковый. Следовательно, это такая очень удобная формула. Она может с легкостью надевать мои кеды, кроссовки.

– Неужели ты сам делаешь все эти пуговки и стразики?

– Я могу про каждую вещь сказать, что я ее полностью создал. Единственное, что если мы берем, допустим, кроссовки, то основу я заказываю у друзей в фабричных цехах. У меня есть люди, которые делают бусины под заказ. Сейчас многие заказывают детальки в Китае, Таиланде. На молнии, например, можно встретить китайскую заводскую модификацию, даже в первых линиях это нормально. Я считаю, это неправильно. Мне надо все создавать самому. Не то чтобы я брезговал, но моя пуговица должна быть сделана мной, чтоб на молнии, если она заказана, было прописано, что это мое. На заре воспитательного комплекса, когда индустрия моды начинала строиться, все сами делали: обрабатывали петельки, крючочки. А потом появился китайский рынок. Была Италия – и ее уже нет. Она, как законодатель моды, родилась, быстренько переобулась в полете – и в Китай. Та же Москва уже понимает, что за платье от Roberto Cavalli можно отдать 3000 евро, так там триста тысяч таких, которые могут купить себе это платье. И потом это собрание десяти одинаковых платьев встречается в ресторане. Сегодня многие артисты находят классного дизайнера, заключают индивидуальные контракты – и даже своим подругам не говорят, у кого одеваются.

_CSC0063

– Поэтому ты работаешь сам на себя?

– Пока я шел к своему горизонту, успел поработать и на Yves Saint Laurent, и другие контракты шикарные были. Но где-то я немножко поработаю – и понимаю, что засыхаю. Это как из земли достали и в горшок пересадили. Там ограниченное пространство, творческая клаустрофобия, когда приходится содрать свое лицо и надеть кусок того, кусок другого. И получается, что ничего не получается. Точнее, получается для них, но это рыночная модель поведенческой моды, закономерно продиктованная журналами L’officiel или Playboy, например. Большинство по этим алгоритмам и живут: модно, потому что сказали, что это модно. А я не умею создавать табельную моду. Не успеваешь выпить, а кружка разбивается. Ручная работа снова начинает цениться.

– Над чем сейчас трудишься?

– Над старыми заказами из Москвы и Парижа. Лежат недоделанные. Иногда как вулканическая реакция: сажусь и два дня работаю, если муза за стойкой стоит.

– Кто работает над твоим менеджментом?

– Когда кто, когда никто. Жена пыталась, но она достаточна земная, чтобы трактовать меня. Я общаюсь языком материалов: красок, кожи, золота. Иногда одна моя краска может сутки готовиться. Любой комбинат химии позавидует, как все процессы у меня происходят, что с чем смешивается, выпаривается под температурами. Эти все эффекты бешеные не просто так даются. У меня безморальный поведенческий комбинат по жизни, потому что образования, связанного с творчеством, нет. Да и не связанного с творчеством тоже. И все вырабатывается в сегменте собственного опыта. Я вот чувствую, что надо смешать 5 этих красок, 5 тех, там выпарить, там бриллиантов натереть, там краску с вином смешать… Ой, чего я только не выдумывал. Я же не просто так в десятке лучших дизайнеров мира.

– Есть у тебя особенное открытие, знаковое для всего творчества?

– Очень быстро мне наскучивают мои открытия. Могу выдержать один материал в паре работ – и все. Последнее, что меня заразило, – соты. Для Киркорова делал настоящие крашеные соты, с атрибуциями меха, денима, с многослойными силиконами, красками и золотом сусальным. И чего там только нет. И сверху пчела из оригами. Один мой друг оригами делает, олимпиады выигрывает по этим всем форматам. Это для нормального, даже ненормального художника, творца, просто вопиющая антитеза – такое сопротивление предметов и материалов. Такие коктейли никто не готовит. Сейчас я пытаюсь делать кольца-оригами. До этого несколько колец были, там я сжигал дерево, угли собирал, покрывал графитом, потом золотом.

– Ты в курсе, некоторые шутят, что твои вещи подошли бы безумному персонажу российской тусовки Свете Яковлевой? Далеко не все готовы воспринимать всерьез твое творчество.

– Меня это не царапает, не огорчает. Это моя жизнь для самого себя и во имя себя. Я себя этим снабжаю, питаю, кормлю, ращу. У меня магистраль четкого тонкого, неестественно тонкого, стилистического чутья. Могу все предметы свести до такой оргастической абсолюции, которая будет поражать своим вниманием. Но когда я рассказываю, из чего это сделано, то люди не понимают этого. Вообще не понимают.

_CSC0011

– А ты помнишь свою первую работу, которую продал?

– Я свой первый секс не помню, а ты мне говоришь про первую работу. Она, может, в 11 лет была. Я помню кадиллак, инкрустированный камнями Swarovski. Четыре года изнурительной работы. Когда-то это была третья или четвертая машина в мире, инкрустированная полностью. У группы 50 Сent, у клуба Beatles одна была, и моя вроде третья. У меня есть две картины, я там кофе смешивал с воском, на солях выпаривал, все это заливал в меха. Эти картины хотели купить за 20 тысяч евро. Но я не продал. Это промежуток того возраста, когда я еще не «котировался».

– В общем, вся твоя юность прошла в химических экспериментах.

– Вся моя жизнь. Я первые пробные конверсии с обувью делал в симбиозах с фабриками Miss Sixty, Energie, и на них строил воспитательные комплексы. Из ботинка вырастали неносибельные рога и копыта.

– Чего тебе хочется?

– Независимости. Флагманом себя чувствовать. Я не законодатель моды, я законодатель своей моды, которая разоблачает, разбивает все эти стереотипы. Хочется коллектив импровизаторов, невладельцев самих себя. А то у меня одна идея делается, а восемьсот стоит за спиной. То ногтем царапает, то ногой бьет. А я их детской лопаткой засыпаю, потому что нет времени.

– Квинтэссенция моды в чем заключена для тебя?

– Для меня самые стильные люди на планете – бомжи в розовых кофтах, ярких кроссовках и соломенных шляпах.

– Сколько же стоят сочинения Янжа Недвецкого?

– В Беларуси купили всего три работы – за 700, 400 и 300 евро. Часто я просто дарю вещи друзьям. В Москве к этим цифрам можно смело рисовать еще один ноль. Белорусы смотрят на мои работы как на какую-то феерию, им и в голову не приходит, что это можно купить и носить!

Беседовала Екатерина Нестерович.

Фото из личного архива.