2013_light_flow_84x64 copy

Виктор Васюкевич: «Я слышу живопись и вижу музыку»

Картины художника Виктора Васюкевича – это порталы в иные измерения. С одной стороны, они полны гармонии, будто весенние цветы. С другой – в них можно разглядеть хаос Вселенной и самые настоящие взрывы. Сам Виктор считает, что рисует свет и все идеи черпает от высшего разума, создавшего наш мир. В жизни Виктор такой же мятежный, как и его работы. Его энергия и мысли порой так же сложны для восприятия, как и работы. А поэтому не случайно, что в интервью мы говорили про вещи абстрактные, но важные для личности каждого.

photo copy

Виктор Васюкевич

– Расскажи, что для тебя значит свобода. Думал об этом?

– Я об этом не думаю, я в этом живу. Абсолютно свободным от социума ты не можешь быть. Нужно кормить мешок с костями. Я бы его выбросил, но еще не время. Бог мне уже давал шанс его выбросить, но я слишком глуп. Что-то меня еще держит здесь. Нужно, чтобы я что-то еще понял, от чего-то избавился.

– Задумался как-то над фразой о том, что свобода даже после смерти вряд ли возможна… Кажется, это сказал режиссер Олег Мавроматти.
– О чем ты таком говоришь? После какой смерти? Смерти не существует. Например, Вселенная – она ведь вся живая. Я не могу себе представить Вселенную, которая мертва. Ведь все, что нас окружает, – это одна большая жизнь. Каждая частичка пронизана жизнью. Поэтому смерть для меня – полный абсурд.
– Был такой момент, когда ты понял, что ее не существует?
– Да, несколько раз. Был период, когда очень злоупотреблял алкоголем. У меня было три инсульта и два инфаркта. Но я еще до инфаркта чувствовал, что смерти нет.
– Я всегда восхищался твоими работами, потому что они изображают свет. Есть ли вещи, которыми ты вдохновлялся в реальном мире?
– Конечно. Это моя глупость. А еще все окружающее.
– Помню, как ты сказал, что самое большое искусство – воспитать ребенка. Действительно так считаешь?
– Абсолютно. Потому что рождение новой жизни, на которое способна женщина, – это высшая стадия творения. Что может быть прекраснее того, чтобы выносить, родить то, что Всевышний дал тебе, воспитать человека? Не просто биологическую особь, которая ест, пьет, кого-нибудь ограбит и таким образом наживет денег, а что-то духовное воспитать. Вот, например, искусство. Написать картину в реализме. Ты считаешь, это шедевр? Вовсе нет. Это всего лишь определенный уровень, не более того, который требует специальных навыков и знаний. Поступи в академию – и ты их получишь. А воспитать человека? Вот мы с тобой смотрим друг другу в глаза – и я вижу в тебе разум. Что может быть выше этого? Что может быть выше человека, в которого мама заложила понимание разума, стремление к знанию? Этому ведь не научишь. А это есть.
– Ты говоришь, что духовное в человеке можно воспитать. А мне кажется, человек сам должен к этому прийти либо не прийти. Нет?
– Сам человек может долго плутать в этих потемках. И другое дело, когда человека направляют с детства…
2013_whirlwind_72x68 copy

«Ураган», 2013

– Как относишься к тому, что то, что ты делаешь, вдохновляет единицы?
– Это ведь здорово. Значит, получаются вещи, как это говорится, единичного формата.
– А ты пробовал писать что-то более приземленное? Ты же профессионал.
– Если бы я был профессионалом, я бы заплакал. Если ты считаешь себя профи, это уже определенный формат. Очень скучный формат. Страшно даже представить, что наступит момент в жизни, когда некуда расти и нечего познавать. Наверное, я бы сошел с ума, если бы вдруг понял, что могу называть себя профессионалом в искусстве, да и в любой другой сфере.
– В искусстве вообще не может быть профессионалов?
– Если человек считает себя профес­сио­налом, это уже конец, труба.
– Были ли у тебя моменты в жизни, когда ты понял, что совсем ничего не знаешь?
– Я и теперь это знаю. Я живу в этом моменте. Это здорово, когда ты ничего не знаешь. Можно ведь в любую сторону пойти. В чем угодно свои силы попробовать.
– Но мы же подразумеваем под этим не невежество, а бесконечный поиск знания?
– Конечно. Если ты вбил себе в мозг, что все знаешь, от тебя отворачивается та бесконечная сила, из которой ты черпаешь свои идеи. Они ведь все не твои, ты откуда-то их заимствовал и смог расшифровать. Представь, что ты такой умный, что в тебе самом все это есть. Тогда зачем ты такой нужен, если уверовал, что знаешь абсолютно все?..
– Я всегда думал, что высшая сила – это просто высшее знание, к которому мы все подключаемся. У тебя нет такой версии?
– Так оно и есть. Можно назвать ее Всевышним. Бесконечный поток вдохновения, который надо учиться распознавать.
composition_4_2011 copy

«Композиция», 2011

– А как же природа зла?
– И оно есть. И общение с ним – постоянная война. Можно, конечно, заявить, что кругом одна светлая сторона. Но зло существует, и не надо быть пророком, чтобы это принять. В каждом человеке. Чтобы был выбор. Человек без выбора был бы роботом. Бог и создал иллюзию зла, чтобы был выбор.
– Может ли иллюзия иметь хоть какую-то силу?
– Мы сами – иллюзия. Искусство – тоже иллюзия. Ну как можно назвать Бога материальным? Никак. Если он дух, а мы его составляющие, как мы можем быть материальны? То есть Бог куда-то сгонял, камней притащил, планеты всякие наделал. А потом все это закрутил. Глупо ведь так полагать.
– Расскажи, с чего ты начал путь в искусство.
– Если разобраться, то я и не начинал. Мне кажется, это было заложено, запрограммировано.
– То есть ты просто разобрался в себе?
– Я не разбирался, я был темнее египетской ночи в то время. И работал я на веселом автозаводике под названием МАЗ. Собирал грузовики. До армии. Еще школу не окончил. Жил в общаге, как все деревенские. И ничего я не подозревал и не начинал. Сосед по комнате ехал к кому-то на день рождения и купил масляные краски. И положил на тумбочку. Я решил открыть тюбик и посмотреть, какие они. От запаха художественной масляной краски как будто зажигание включилось. И все. Ни о чем другом думать не мог.
pogliad copy

«Взгляд», 2010

– А помнишь свои первые работы?
– У меня они даже где-то есть. Цветы тогда рисовал. Нравились они мне.
– Мне кажется, твои зрелые работы, написанные в абстрактном экспрессионизме, тоже похожи на цветы.
– Это и есть цветы. Каждая картина – это цветок. Или Вселенная. Или галактика. Или музыка. Или материя. Это ведь все одно и то же. Цветок и есть галактика. Они распускаются и закрываются. Могут и свернуться.
– У тебя ведь есть диплом художника?
– Я поступил в университет культуры в Москве (Московский государственный университет культуры. – Прим. ред.). Сразу на второй курс меня взяли. В Минске пытался пять раз поступить – и все пять раз в пролете. А там обратили на меня внимание и решили, что такой, как я, должен учиться. Был это 1988 год, кажется.
– Расскажи, когда ты понял, что галактики, цветы – абстрактный экспрессионизм – это твое?
– Это ведь все ощущения. Мне кажется, то, что человек называет реализмом, это не реализм. Шишкин, Репин, да Винчи – это школьная программа. А кто знает, что думал Всевышний, когда создавал мир? Это же абстрактное мышление. Без абстрактного мышления ничего создать нельзя. Мы просто находимся в этой среде и придумали слово «реализм». То, что тебе открывает Бог, и то, что ты видишь своими глазами, – это реализм. А то, что ты списываешь с доски, которую Бог создал, – это абстрактный метод.
– Твои картины основаны на чувствах?
– Абсолютно. Каждая картина – это чувство. Там нет присутствия мозга, мысли. Если я начинаю думать – сразу бросаю. Я пишу бессознательно, концентрируюсь. С картиной любого размера я вожусь год-полтора, но в конечном счете дописываю за раз. Происходит полная отдача. Потом выходишь – и падаешь…
– А тебя не пугает, что ты одинок в этом понимании?
– Так не бывает, что существует всего один-единственный человек, который думает не так, как другие. Когда был Моцарт, был и Сальери. Писали они не хуже один другого. Это чушь, что Сальери его отравил. Просто у него мотор не выдержал от пьянства. А Саль­ери же сам творец, создатель, как он мог?
улёт

«Улет», 2008

– Ты можешь назвать художников, творцов, которые близки тебе по духу?
– Ван Гог ближе всего по духу. В музыке очень люблю Бетховена. Представь, глухой человек, а писал музыку. Какая у него сила воли была и как он мог чувствовать мир, который его окружал.
– Ты же тоже пишешь мир, который не можешь потрогать руками.
– Да, который я не вижу. Когда я пришел в Музей современного искусства с предложением сделать выставку и написал в заявлении, что слышу живопись и вижу музыку, у них все в мозгах перевернулось. Хотя они этого не понимают.
– Я вижу музыку как хаос и не понимаю, зачем работать с нотами, если есть вещи, которые не помещаются в таблицу.
– Ну без школы нельзя. Писать же нужно научиться. Поэтому здесь не могу с тобой согласиться. А то многие, которые считают себя великими мира сего, сразу квакают, что школа не нужна. Чушь. Как я могу написать, объединить, донести, не умея писать буквы? Научить человека писать буквы, ноты просто необходимо.
2013_light_flow_84x64 copy++

«Светлый путь», 2013

– После учебы с чего начал путь в искусство? Помнишь свою первую выставку?
– Да, здесь, в Минске, напротив Дома профсоюзов, где раньше был Дом искусств. Там собирались разные актеры. Еще кабак был круглосуточный, где в долг давали, пили, ночевали. Было так здорово! Там и была первая выставка в 90-е, крутые годы.
– Тогда картины покупали охотнее?
– Деньги сумками носили. 90-е годы были хорошим временем для искусства. Не то что сейчас. В нашей сегодняшней системе Моцарт не нужен. Здесь не нужен Бетховен. Но он и не может здесь родиться. Здесь не может быть Диогена и Эзопа. Здесь нужно заплатить деньги за то, чтобы ты был нищим и свободным. Это же маразм.
– Мне кажется, рыночная экономика и капитализм способствуют не созиданию, а духовному и материальному грабежу. Когда человек меряется финансами, это полный тупик.
– Любая система только этим и меряется. Разве Эзопу было легко? Он же был рабом. А Ван Гог? Моцарту так-сяк повезло, и то умер, и закопали его в каком-то мешке, даже не в гробу. Если ты белая ворона, ты уже не в этом курином дворе, как в сказках Андерсена. Если ты лебедь, тебя уже не загонишь жить с уткой. Как же сможешь, будучи лебедем, жениться на свинье? О чем ты будешь с ней разговаривать?
Беседовал Андрей Диченко
Фото: Николай Куприч, из личного архива