IMG_992611 (1)

Улья Нова. Не утратить хаоса

Книги московской писательницы Ульи Новы – это яркие и красочные методички по погружению в магический реализм. В ее текстах привычные будни окрашиваются в самые фантастические цвета и вызывают восторг только лишь одним осознанием того, что так тоже бывает. В интервью нашему журналу Улья Нова рассказала о том, почему писатель не всегда уверен в значимости своей литературы, как превратить тотальный хаос в порядок текста и что в этом мире дает ощущение подлинности. 

Справка

Мария Ульянова (Улья Нова) – российская писательница. Автор книг «Лазалки», «Инка», «Реконструкция Евы», «Как делать погоду» и прочих. Свои книги пишет в жанре метафизического реализма. Живет в Москве.

IMG_992611 (2)

– Чтобы стать писателем, мало просто что-то написать. Расскажите про тот момент, когда вас еще не называли писателем, но вы поняли, что литература – это то, что непременно у вас получится?

– А литература у меня получается?.. Вряд ли писателем становятся вдруг, однажды. Это странствие. Этот многоэтажный путь складывается из множества удачных и безуспешных попыток…

– Но все же был момент, когда вы ощутили уверенность?

– Пожалуй, некоторая уверенность в своих силах возникла два года назад, когда я написала новеллу «Аккордеоновые крылья», историю о большой во всех смыслах женщине Антонине, о ее любви, о разлуке, о бессмертии. Новелла вышла в питерском альманахе «Все включено». После этой публикации я заподозрила, что, кажется, у меня немного получается. К этому времени за плечами были пять изданных книг. Но теперь, в эту самую минуту, я снова ни в чем не уверена. И подобная неуверенность – очень нормальное, плодотворное для пишущего человека ощущение. Без него никак.

– У каждого из нас есть герои. По каким существующим и несуществующим героям вашего времени вы можете сказать, что скучаете?

– Я всегда скучаю по шутам и насмешницам Шекспира. По странствующим средневековым поэтам. По охваченным энтузиазмом изобретателям, ученым и инженерам 60–80-х, несколько мифологическим, описанным Аркадием и Борисом Стругацкими. Наверное, можно сказать, что мы живем в прагматичные времена. В нас слишком много защитного цинизма. Мы всему знаем цену и не хотим тратить чувства и усилия на пустяки. Поэтому любые, светлые и даже темные романтические персонажи меня завораживают. А еще я люблю крылатых существ – всяких ангелов, сфинксов и химер. Для меня важно, чтобы сохранялась окрыленность, воодушевление, безрасчетливый энтузиазм. Ведь без этого скучно жить.

– Вообще насколько чувства преобладают над мастерством в том, что вы делаете? Или наоборот?

– Чувства первостепенны. А мастерство нарабатывается в результате попыток, проб и ошибок. Иногда в самом начале приходит идея или яркая метафора, помогающая понять хоть что-нибудь о жизни. Иногда встречаешь на улицах, в метро, в магазинах, в кафе города забавного запоминающегося персонажа – и этот образ вдруг требует воплощения в какую-нибудь историю. А бывает и так, что в сердце поселяются боль, обида или тоска, которые со временем превращаются в черную и белую нитки, и ты плетешь из них кружева рассказов…

– Правда ли, что писатель – это человек, который постоянно находится в поиске или, сказать больше, в метаниях на пути обретения собственного «я»?

– По-моему, писатель – такой особый человек-трансформер. После выхода книги остаешься опустошенным. Потом полностью меняешь конструкцию. Год назад ты был птицей. Теперь из тех же деталек преображаешься, например, в аккордеон. Или в корабль. Некоторые знания, открытия, ощущения приходится привносить, восстанавливать, подновлять, каждый раз превращаться во что-то новое, более сложное. Ведь только это дает смелость и силы начать новую книгу.

– Порой кажется, что русский писатель – это какой-то радикальный человек, который изо всех сил тянется к Европе, но по сути своей всегда остается скифом. Какова ваша суть, как вы считаете?

– Иногда мне кажется, что я – возможно, в прошлом грешная, горестная европейская душа, намеренно занесенная в Россию, чтобы получить здесь множество уроков. Стать сильнее и терпимее. Научиться отличать добро от зла, правду ото лжи. Обрести способность жить без будущего, в переменчивом климате природы и духа, радуясь каждому дню. В каком-то смысле Россия – идеальная страна для всевозможных духовных практик и мистических опытов. Здесь легко потеряться и скатиться вниз. Но одновременно здесь очень удобно осуществлять самопознание, исследовать людей, человеческие слабости, человеческие судьбы в их трагикомическом концентрате.

IMG_992611 (1)

– Как вы думаете, если бы вы писали свои книги в 30-е годы ХХ века, вас бы отправили в ГУЛАГ или вручили бы Сталинскую премию?

– Трудно сказать. Но ведь всегда были и есть другие пути. У писателя. У художника. «Отечество мое – в моей душе», – это слова Марка Шагала. Вспомним Бунина, Набокова, Бродского, уехавших туда, где им дышалось и творилось легче. Но был еще Андрей Платонов, который с определенного момента жизни писал в стол. Или Эрик Булатов, он в самые глухие советские времена работал иллюстратором детских книжек, а по вечерам рисовал свои знаменитые «Живу – вижу», ставшие уже сейчас, при его жизни, заслуженной классикой у нас и на Западе. Много разных путей существует у писателя, у художника. И хочется верить, что всегда есть выбор с малым количеством жертв и компромиссов.

– Ваша литература – это что-то хаотичное или размеренное?

– Говорят, любая книга, будь то сборник рассказов или роман – это еще и попытка организовать хаос жизни в порядок текста. Ты привносишь в вымышленную историю свой вымышленный смысл, свой внутренний строй и ритм. Интересно, что потом иногда этот самый смысл, этот выдуманный порядок ненадолго возникают и в мире вокруг.

– Мы говорили о писателях и чувствах. Есть ли у вас писатели, к которым вы испытываете чувства, и что вас в них впечатляет?

– Я очень люблю Ивана Бунина, Милорада Павича, Алессандро Барикко. Больше всего в жизни меня впечатляет, когда надежды оправдываются, а мечты – сбываются. Особенно если это происходит с людьми, охваченными отчаянием, обреченными на гибель. Мне нравится возможность спасения из любого шторма. Возможность неожиданного выздоровления. Мне нравится рассказывать об этом, несмотря на темноту вокруг нас, несмотря на боль каждого из нас.

– Когда читаешь вашу книгу «Лазалки», то не можешь избавиться от ощущения, что это какая-то искаженная реальность или прошлое, которое так никогда и не наступило

– «Лазалки» – роман о детстве в провинциальном городке. История людей одного двора, клубок человеческих судеб и вялотекущих драм, советских, периода застоя, которые подсмотрены ребенком и разукрашены детским воображением. Провинциальные будни заката СССР преображаются здесь детской фантазией, сказкой, страшилкой, которые по-своему объясняют мир, добавляют в него новые смыслы, изобретают новые надежды. Некоторые критики в Москве и в Софии, где недавно вышла книжка, считают, что в ней много примет времени, персонажей и деталей той эпохи. Приятно, если это действительно так. Но целью было другое – разукрасить старую, драгоценную фотографию из семейного альбома детскими рисуночками, орнаментами, завитушками, чтобы она стала особенной, чтобы она запомнилась и осталась.

– Вам есть что сказать следующему поколению думающих людей Восточной Европы?

– Мне трудно воспринимать людей как поколение. Мне всегда интересны отличия, шероховатости, неправильности, которые вырывают человека из общего ряда. Из стаи и общности ему подобных. Кто знает, может быть, только это и важно – не утратить изначальную кривизну, которая отличает тебя от всех остальных. Попытаться сберечь ее, выразить и донести до читателя в своем тексте… Еще тем, кто молод, я бы посоветовала все же почаще читать бумажные книги – они настоящие, именно они дают ощущение подлинности, материализации текста в предмет, пахнут вечностью, по-особому вдохновляют.

– А о чем вы говорить никогда не будете?

– Создавая свои новеллы и романы, я по возможности стараюсь руководствоваться древним врачебным принципом: «Не навреди». Не призывать к насилию. Не учинять раздора. Я стараюсь. Со стороны виднее, получается у меня это или нет.

Беседовал Сергей Иванов