zagars_090916

Андрейс Жагарс: человек мира

Режиссер оперы с мировой известностью, киноактер, который в свое время снимался с Николаем Караченцовым, Натальей Гундаревой и другими звездами, на протяжении 17 лет директор Латвийской национальной оперы, известный шоумен и просто светский лев… Андрейс Жагарс ставит в Минске оперу «Травиата» Джузеппе Верди.

Студенческие годы

В студенчестве я был одержим театром, являющимся для меня всегда выражением свободы. Мы наблюдали очень яркую, насыщенную творческую жизнь: до перестройки театр был живой, сильный, профессиональный, в 1970–80-е годы в театральной жизни не было никакого застоя. Это был великий период российского театра: Анатолий Эфрос, Юрий Любимов, последние спектакли Георгия Товстоногова, первые спектакли Льва Додина.

В 1980-х я учился в Рижской консерватории на театральном факультете, так как у нас не было отдельного театрального вуза. Наш педагог часто приглашал к нам на семинары известных артистов и режиссеров. Мы ездили на закрытые просмотры новых спектаклей и фильмов.

Я жил в студенческом общежитии, поэтому был знаком не только с театральными артистами, но и со многими музыкантами. Вместе стояли ночами в очереди за билетами на выступление хора из Лос-Анджелеса, на концерт Рихтера и т. д.

В советское время был такой маршрут для больших коллективов: Москва – Петербург – Рига – Таллин – Вильнюс. Друзья-музыканты везде брали меня с собой. Я воспитывался на хорошей музыке.

После перестройки

Я не верил, что распадется Союз. Но когда началась перестройка, стремился посмотреть мир и все свои гонорары тратил на поездки: Швеция, Финляндия, Ирландия, Соединенные Штаты… Я прикидывал, где продолжать свою жизнь, чтобы развиваться и двигаться дальше.

Когда произошел путч в 1991 году, я был в Майями. Друзья уговаривали подать на гринкарт и остаться. «У тебя есть хороший повод, – говорили они, – ты же не можешь возвращаться в страну, где сейчас так неспокойно». Я собрал чемоданы и поехал обратно – потянуло эмоционально, увлекся идеей, ощущением, что должен присутствовать в Латвии во время перемен, и долго не выбирал между благополучным, но не слишком эмоционально интересным времяпрепровождением в Штатах и жизнью в своей стране.

В 1990-х я работал фрилансером в театре «Дайлес» в Латвии, снимался в кино – в Киеве и Петербурге.

Театральная жизнь в то время была в застое – и в России, и в Латвии. Вдруг все растерялись: о чем же сейчас делать спектакли? Что нас волнует? Раньше все боролись с подмостков за свободу, независимость. А тут – давайте, делайте что хотите. Никаких запретов, никакой цензуры. Хотите – ходите голые, хотите – в любой форме…

В советское время через тексты, например, Шекспира кричали о том, что болит. Театр был живой. А в 1990-е стал неинтересным и держался на именах. Известные актеры играли в антрепризах убогого качества.

Я чувствовал себя достаточно одиноко в театре, многие считали меня высокомерным. Я же очень старался не быть похожим на провинциала, потому что приехал в Ригу из небольшого города. Хотя Цесис – очень культурный, красивый городок.

В тот период у меня появился шанс заявить о себе в кино. Владимир Бортко – режиссер, который экранизировал повесть «Собачье сердце» Михаила Булгакова, – в 1993 году в Петербурге снимал комедию «Удачи вам, господа!». Мы с Николаем Караченцовым играли там друзей. Если ты снимаешься вместе с такой звездой российского кино и у вас одинаковые по величине роли, если ты более-менее тянешь актерски и к тому же высокий молодой прибалт, то тебя сразу замечают.

Но в кино тоже были свои сложности. В основном делали сериалы, коммерческие фильмы, чернуху. Такой бардак был, так все серо. И все время ждать работу, чтобы выжить – будет – не будет, – унизительно.

Когда начал сниматься в кино, часто бывал на пробах в Москве, Киеве, Свердловске, Питере, Минске. Телефона мобильного не было, как и возможности предупреждать о задержках рейсов во время постоянных перелетов, и я часто опаздывал на репетиции. В театре поэтому был всегда немного аутсайдером и понимал, что рано или поздно уйду оттуда.

_X2B3689

Бизнес

В 1994 году я создал свой бизнес – открыл небольшой ресторанчик в Риге. У меня была хорошая компания друзей: две девушки после факультета философии и мой друг, который учился в Петербурге на звукорежиссера. Мы ничего не знали о бизнесе – просто было представление о качестве, о хорошем сервисе, о том, каким мы видим свое дело.

Хотелось, чтобы люди приходили, кушали, пили кофе, общались и чтобы им было хорошо. Через три года у нас уже было пять достаточно успешных мест в Риге. Одновременно я иногда снимался в кино, режиссировал. Постепенно обретал финансовую стабильность.

В 1990-х годах по работе я начал много ездить в Германию. И для меня стало большим потрясением, что опера тоже может быть яркой формой театрального искусства. До этого она мне представлялась отсталой лет на 20 – отношения между героями не были поставлены, игра заменена театральной позой.

На профессиональном сленге это называется «вампука» – отсутствие элементарной сценической органики, вранье на сцене, безвкусица – от чего нас отучали в консерватории.

В 1980-х Юрий Любимов ставил, например, спектакль на грузовике без шин: только ящики и пыль, – и все не могли оторваться от постановки, которая шла три часа. А Эймунтас Някрошюс и его спектакль «И дольше века длится день» по Чингизу Айтматову с минимумом декораций – зрители рыдали. А в оперу придешь – рисованные декорации, ужасные деревья на сетках, накрашенные глаза, приклеенные искусственные ресницы и маленькие пузатые тенора на каблуках – герои-любовники.

И не только у нас – везде было так. Конечно, встречались и прекрасные голоса, хорошие дирижеры, великие личности в оперном искусстве, которые обладали уникальной энергетикой и ярко жили в образе, даже если режиссер не помогал им… Но в основном опера казалась мне очень отсталой.

В Стокгольме я открыл для себя «Фолкоперу», которую основал в 1976 году Клаус Фельбом – режиссер, композитор, либреттист, сценарист. В то время как Королевская опера была консервативной, в «Фолкопере» ставились очень живые спектакли. В Германии я одержимо смотрел все постановки корифеев немецкой оперы Гарри Купфера и Гётца Фридриха. Я понял тогда, что соединение хорошего драматического искусства и музыки – великая сила, что хорошо спетое слово может подействовать на зрителя сильнее, чем сказанное слово.

Директор оперы

В Латвии в 1996 году началась смена руководителей всех культурных учреждений – приглашали представителей молодого поколения, чтобы изменить взгляд на искусство. Латвийская опера только что открылась после реконструкции. И за год в театре сменились два директора. Я никогда не думал, что буду работать в опере, поэтому, когда меня пригласили на беседу к премьер-министру, подумал: «Зачем мне это надо? Я свихнусь. Какой я директор оперы?!»

Мне было тогда 30 с небольшим: актер с длинной прической, постоянно в разъездах. При этом я был практически независим, потому что ни в какие партии не лез. Я собрался на аудиенцию к премьер-министру и настроил себя на отказ. Но министр меня разозлил, потому что когда я произнес придуманную заранее речь, он сказал что-то вроде: «Ну что, сдрейфил?!», правда, в более грубой форме. Тогда я решил: ладно, три месяца испытательных выдержу и покажу тебе, как надо работать, а потом красиво уйду.

Но увлекся – я становлюсь одержимым, когда начинаю что-то делать. Первые три месяца – это был кошмар. Историческая часть театра для зрителей прекрасна – настоящий дворец. А для труппы в кабинетах элементарно не хватало мебели, компьютеров, и вообще чувствовалось, что люди устали от смены руководства. Они в страхе приняли меня – все такие сероватые, затюканные. Я думаю: ужас – все-таки Латвия изменилась за шесть лет независимости, а здесь все по-прежнему.

Зрительный зал заполнялся на 60 процентов. От страха быть некомпетентным и чтобы во всем ориентироваться, я все цифры бюджетов, имена композиторов, названия произведений буквально поглотал. В течение трех месяцев окончил два года университета. Конечно, работали по 14–16 часов в сутки. Я создавал команду, менял руководителей, нашел нового дирижера – профессионала хорошей школы, которого Латвийская опера финансово могла себе позволить, – Гинтараса Ринкявичюса – литовца, из близкой нам страны, но он не был связан ни с кем в театре ни дружескими, ни родственными узами, поэтому мог просто сказать: это хорошая скрипка или плохая флейта, этот музыкант профессиональный или непрофессиональный.

Когда я понял, что у меня никогда не будет так много средств, чтобы приглашать звезд из-за границы, решил: будем растить своих. Мы начали давать роли молодым солистам раньше, чем они получили бы их в других театрах.

Сегодня я горд тем, что наша Элина Гаранча – первое меццо-сопрано мира. Александр Антоненко начинал у нас как лирический тенор, а сейчас один из ведущих драматических теноров в мире. Инга Кална, Майя Ковалевская, Инесе Галанте, Эгил Силиньш, который участвовал в 15 постановках «Летучего голландца»…

Один из великих современных дирижеров – Андерс Нелсон – играл в нашем оркестре и учился заочно в Петербурге. В возрасте 25 лет мы поставили Нелсона главным дирижером. На форумах в интернете возмущались: небывалый случай, Жагарс сумасшедший, это инфантильно. А мы с главным дирижером за четыре года сделали «Золото Рейна», «Валькирию», «Пиковую даму» и другие спектакли.

Я понял, что не смогу удержать Андерса, потому что он большой талант, его нужно было отпустить. Он стал главным дирижером Бирмингемского оркестра, работал с ведущими оркестрами мира и побывал во всех лучших театрах. Работа с молодыми артистами – это была та политика, которая подняла общий имидж театра в мире. «Марина Ребека, – пишут в Нью-Йорке, – так же как и 60 процентов оперных звезд, тоже из Латвии». Это, конечно, почетно.

zagars_090916

Режиссер

Режиссурой я начал заниматься в 2003 году, до этого было так много проблем, что у меня не хватало ни времени, ни духовной энергии, ни физической. Но когда все стабилизировалось – финансирование, гастроли, появились звезды, я вдруг почувствовал, что я истощен: 7 лет административной работы, все время нужно было бороться, выбивать деньги, справляться с амбициями солистов и т. д.

Я решил, что нужно уходить, начать новую жизнь, вернуться в кино, драматический театр – тем более предложения были. Бизнес свой я продал, потому что очень нравилось некоторым в прессе мусолить тему: директор оперного театра и ресторанный бизнес. Только одно маленькое первое кафе отдал брату. Оно осталось как память о 90-х – такая птичка независимости, свободы.

Как раз в это время мне предложили в Швеции делать «Летучего голландца» на фестивале под открытым небом. Бюджет был небольшой, времени немного, а сцена сумасшедшая – на три тысячи зрителей. И никто не хотел браться. Рискованно. А «Голландец» – некассовый, да и на улице репетировать надо было. Мы сделали условную сцену, придумали сценографию, я нашел Голландца – Евгения Никитина, сегодня – выдающийся бас-баритон Мариинского театра.

Я точно попал: молодой певец, абсолютный Голландец, весь перетатуирован, длинные волосы, независимый, с божественным голосом и культурой пения, но с виду – дикий, аутсайдер с сумасшедшей сексуальной энергетикой – вся женская часть хора была в него влюблена. Хороший парень. Получился неплохой спектакль, живой, минималистический. Само место для сцены – карьер в скалах, там вода, все такое холодное… – мистическое зрелище. Я как будто сдал на права по вождению – сдал на право режиссировать. Это был крючок в губу. С людьми, которые сейчас стали звездами, был кайф работать, потому что они одаренные, у них не было никаких штампов.

После театра

У меня были заманчивые предложения уехать работать в другую страну – Англию или Канаду, но всегда находились причины не уходить из театра. Например, реконструкция сцены, которую делал известный итальянский архитектор, автор работ в театре «Ла Скала». Или же постановка в Риге «Кольца Нибелунгов» – проекта из четырех опер к юбилею Вагнера. Всегда были какие-то задачи, которые я не мог оставить и уехать, потому что уговорил, убедил, создал команду.

Я проработал в Латвийской опере 17 лет. Так получилось, что сегодня я свободный режиссер. Как оказалось, это прекрасно, когда ты имеешь возможность какое-то время работать над проектом в любой из стран мира, а потом с удовольствием возвращаться домой.

Спектакли, которыми я горжусь: опера «Саломея» Штрауса в Гонконге, «Лоэнгрин» Вагнера в Братиславе, «Тангейзер» Вагнера в Московском театре им. Станиславского и Немировича-Данченко и «Манон» Массне, которая была в этом году номинирована на «Золотую маску», – весьма почетно находиться в списке вместе с Ричардом Джонсом, Робертом Уилсоном, Петером Штайном. Сейчас мы готовим премьеру оперы «Травиата» Верди, которая откроет новый театральный сезон в Большом театре Беларуси. В общей сложности я поставил более 30 спектаклей в 14 странах.

У меня также есть мастерская в ГИТИСе, где я работаю с молодыми режиссерами и певцами. Один курс уже выпустил, сейчас буду набирать новый. И после долгого перерыва я вновь начал сниматься в кино.

Записала Ольга Савицкая

Фото из личного архива