1 copy

А «пакаёўку» звали Blanche…

В предпоследний день четвертого месяца пятнадцатого года двадцать первого века погода в Минске, мягко скажем, не задалась. С прогнозом синоптиков это, как ни странно, совпало. Вообще странности в тот день наблюдались в избытке. 

На крыльце усадебного дома в Лошице, устланном по случаю его торжественного открытия ковровой дорожкой, один почетный академик европейской академии искусств требовал от ожидающих зрителей пропустить его жену без очереди. Ну и его заодно. «Товарищи! – призывал художник. – Вы здесь все в одежде, а она одна – в шелковой блузке!» – и смело расталкивал хоть и дубеющую от холода, но все же одетую публику. Факт нарушения порядка был прокомментирован вслед одной сердобольной гражданкой: «Пусть идет, это ж наш народный художник». Почему-то светло, по-доброму улыбнулось. И подумалось: а ведь сто лет назад в губернском Минске могло быть так же. Да и было так же! Публика – снисходительна к модным художникам, дамы света – полуоголены.

Ничего нового – это, пожалуй, самые подходящие к ситуации слова и самый удачный комплимент наконец-то отреставрированному артефакту.

– Спустя время Ядвига продолжает мстить.

Так комментирует некоторые странности искусствовед и коллекционер Виталий Жуков, создавший в нынешней усадьбе Любанских один из залов. В самом деле: сначала срыв записи из-за внезапного и беспричинного отказа в работе моего диктофона, потом – его нелепое опоздание на это интервью… Но за что ей нам мстить?

– За забвение. Столько лет она была вроде и несуществующей фигурой… А ведь история этой дамы под вуалью, наверное, могла бы быть достойной пера Владимира Короткевича, замечательные произведения которого, как известно, – яркие, красивые фантазии. Не было никакого Ольшанского замка, не было Стаха с его охотой. В России в XIX веке жил известный в кругу тогдашней богемы, но напрочь сегодня забытый писатель Александр Амфитеатров, написавший роман «Отравленная совесть», по которому впоследствии был снят фильм «Черная вуаль». Судьба нашей Ядвиги Любанской достойна, пожалуй, и такого повествования. Или вот еще забытое имя – Лидия Чарская. И она могла бы о Ядвиге написать…

Но никто не написал о ней больше, чем несуразица о нелепице – призраке, легендой про которого любят потчевать праздно любопытствующих праздно служащие – якобы культуре и якобы истории.

2

Евстафий и Ядвига. Он – в смокинге, вощеный, лощеный, холеный, с закрученными по тогдашней моде усами на умном волевом лице. Она – роковая красавица, рафинированная штучка.

Виталий привык рассказывать истории из жизни обитателей усадеб экспонатами из собственных коллекций – оригинальными экземплярами мебели, посудой, картинами, статуэтками… Цветом, геометрией, временем происхождения, настроенческими ассоциациями. В придуманном им зале для приема гостей стены окрашены в травяную зелень, а под потолком проходит перевернутый «камышовый фриз». Не он рассказывает посетителям зала о Ядвиге Любанской – это делают за него предметы. Посетители в итоге видят здесь руку, характер и грезы Ядвиги: руку – профессионально угаданную, характер – объективно домысленный, грезы – интуитивно угаданные.

– Ее смерть – это, пожалуй, молва. Ее оговорили, оклеветали, облили грязью… Надо называть вещи своими именами. Чем был Минск губернский? Дырой. И в ней – скучающая утонченная жеманница. На 20 лет моложе мужа, бездетная. Евстафий ведь был занят, очень занят бизнесом. И она оставалась в этом доме одна – со своими мроямі, фантазиями, ангелами, амурами и прочими эфемерностями. По официальной версии, ссора произошла на ее 35-летие в 1905 году. Незадолго до этого из Санкт-Петербурга от Александра Мусина-Пушкина, экс-генерал-губернатора Минска, которого после событий 1905 года отозвали в имперский Петербург, начали приходить письма. Мужа это, естественно, не могло не беспокоить. Но мы знаем только романтическую сказку: они поссорились, она выбежала из дома, понеслась к реке – и там произошла эта трагедия, то ли случайная, то ли по внезапному, роковому намерению ее героини…

Мех в народе часто именуют шкурой

– Когда я начинал свою Лошицу, я знал два абзаца текста: о Ядвиге из рода Кеневичей из-под Мозыря и о Евстафии Любанском, унаследовавшем в 1880 году разоренное имение. Собственно говоря, утонченная хозяйка стала аккумулятором для грандиозной перестройки. То есть деньги – его, но креатив – за ней. Креатив, направленный на созидание. Хоть нам, потомкам, с асфальта XXI века все еще кажется, что Минск не имеет ничего аутентичного. Для меня важно было этим проектом в очередной раз сказать, что Беларусь – не бульба, лапти и баян, как многие все еще думают, что имеются в ней атрибуты былой светскости, да еще какие. Лошицкая усадьба демонстрирует их наилучшим образом. Это не «маёнтачак», не хатка, а очень грамотно и рационально перестроенное жилище людей с прекрасным вкусом и большими финансовыми возможностями. И все – благодаря во многом именно Ядвиге.

Главное, что меня зацепило и особенно обеспокоило: в моей личной коллекции есть уникальные и, что немаловажно, парные рамы конца ХІХ – начала ХХ веков, истоков модерна. Во время реставрации обнаружилось их происхождение: Санкт-Петербург, мастерская рамок и портретов Боровикова. Эта знаменитая мастерская поставляла обрамления для произведений живописи и фотографии в лучшие дома своего времени. «Сиреневый кабинет» в Александровском дворце, одной из резиденций Николая ІІ, украшен фотографиями в рамках именно из этой мастерской.

1 copy

И вот две такие рамы – у меня. Я при этом прекрасно осознаю, что народу уже хватит рассказывать о величии его истории «на пальцах». Это сделали и в Несвиже, и в Мире – на клеенках, из гипсокартона, бутафорски, по-театральному. Когда художник Борис Герлован оформляет спектакль в Купаловском театре – это называется сценография, и это все талантливо и к месту. Но путать сценографию с музеефикацией или созданием музейного пространства – не стоит. Изображение тех, кому принадлежит восстанавливаемое – замок, усадьба, дворец, – должно присутствовать в пространстве непременно.

Мне дали две фотографии Любанских. Естественно, это были цифровые копии. Передо мной стояла цель: вогнать существующие изображения в овалы имеющихся антикварных рам, чтобы разместить их в простенке, на том месте, где им и положено быть размещенными. Задача решена успешно: вот мы входим в зал – и они, хозяева, нас встречают. Он – в смокинге, вощеный, лощеный, холеный, с закрученными по тогдашней моде усами на умном волевом лице. Бизнесмен, обеспокоенный деньгами и вопросами рачительного руководства. Он не был – не верьте – ни князем, ни графом. Его нужно называть так: землевладелец, предприниматель, меценат, преуспевающий коммерсант – человек, у которого все поставлено на поток с извлечением финансовой выгоды.

Время не удосужилось пощадить известное изображение Ядвиги Любанской в кимоно и на фоне веера, хотя оно и не могло быть парадным портретом. Но вот в одной из старых публикаций нашлось столь же искаженное временем и многочисленными копированиями изображение с бликами на лице. Это была… Совершенная, как говорит Виталий Жуков, растрепа, жуткая лохматая персона, не соответствующая образу звезды бомонда ни на йоту. Но благодаря мастеру Михаилу Молявко была сделана потрясающе перевоплощающая фотореставрация: блики с лица убраны, разница в возрасте между супругами счастливо и справедливо восстановлена. У Ядвиги, как оказалось, от природы были вьющиеся «мелким бесом» волосы, которые ей, наверное, не составляло большого труда укладывать.

После реставрации автор идеи обложил себя книжками – чтобы узнать, как выглядели дамы света Сара Бернар, Вера Холодная, Зинаида Юсупова, великие княжны рода Романовых, аристократки Польши, Словении, России, звезда Львовской оперы Саломея Крушельницкая…

– Это было их время, та эпоха… У нас очень долго не получалось платье. С пуговичками? Без пуговичек? С воротничком? С каким воротничком? Я обратился за консультацией к модельеру и историку моды Галине Мешковой, которая, собственно говоря, изучила это явление – белорусскую моду. Она говорит мне: «Я не знаю, какое платейко надо. Бальное? Для прогулки? Для экипажа?» А потом вдруг: «А не хочешь ли одеть ее в меха? Боа какое-нибудь набросить…»

Набросили боа. Получилась… артистка варьете. А вот когда надели меховой палантин, который, как известно, был придуман принцессой Палатинской… Кстати, отсюда и название, и правильнее – перед «т» без «н». Елизавета Шарлотта Пфальцская, немецкая принцесса из рода Виттельсбахов, жена Филиппа І Орлеанского, младшего брата Людовика ХIV, французского короля, на одном из балов в Версале, чтобы не простудиться в открытом платье на сквозняке, накинула на плечи сшитые собольи шкурки – и все ахнули от восторга. Почему это так удачно подошло нашей Ядвиге?

Молва приписывала ей, скажем так, свободу нрава и позволенный ею себе адюльтер. Мех в народе часто именуют шкурой. Ничего странного нет в том, что это слово соответствует, так сказать, доступному поведению или очень либеральному взгляду на чувственность. Была ли Ядвига такой или нет, не нам и не сейчас судить. Но когда на нее был наброшен меховой палантин, в ней сразу проявился статус. Мех всегда был признаком финансовой независимости, процветания и наличия вкуса.

И сразу вдруг все заиграло: вот она. И не нужно платья с пуговичками. И никаких других аксессуаров. Утомленная танцем, она вся в своей ауре, – как бабочка в коконе, как улитка в раковинке, – завернута в соболий палантин. Да, звезда. Да, красавица. А должна была быть роковой красавицей. В общем, говорит искусствовед, это фантазия, которую вогнали в рамки реальности.

Загадочная, непонятая, недоумевающая

– Когда фотографии в рамах вернулись ко мне после реставрации, я, естественно, их на стенки не вешал: знал ведь, что это только на одну ночь. Но, включая и выключая свет, я долго в ее образ всматривался – и понимал: черт побери, ну и вправду ведь хороша! Только такая могла давать повод для сплетен. Впрочем, в ней наблюдался класс – то, чего не хватает современным светским львицам. Вроде все у них есть: и дорогая одежда, и стиль в макияже… А в Ядвиге был еще и класс, порода. Опять это скажу: жаль, что нет Владимира Короткевича. Могла бы выйти в самом деле интересная повесть, а возможно, и роман.

7

Лошица 200-летней давности на акварели польского художника Юзефа Пешки. Оригинал находится во Львове.

Переводя на сегодняшний язык драматизм судьбы Ядвиги Любанской, ее можно назвать минской Анной Карениной. Правда, лет на тридцать позже. Кстати, опубликование этого произведения поначалу вызвало у многих недоумение. Композитор Чайковский сказал: «Пошлятина! Как вы можете это читать? Кто такая Анна? Скучающая, ничего не делающая персона». Поначалу она у Толстого и в самом деле была немного другой – зацикленной на себе, в желто-черном вульгарном наряде, и вообще была не Анной, а Татьяной.

Сценарий драмы Ядвиги Любанской примерно такой: любила, разлюбила, стала жертвой молвы, искала себя. Будучи из рода Кеневичей, она была католичкой, стало быть, европейски ориентированной. А полюбила – российского губернатора. Она – тутэйшая. И судьба этой тутэйшай была мне интересна, поэтому я за нее и взялся.

Итак, разговор ведется от портретов. Под ними расположен уникальный предмет мебели – бюро-поставец, или, если понятнее, тумбочка. Изготовлен в начале ХХ века, украшен пятью метлахскими изразцовыми плитками, очень удачно сочетающимися по цвету с изумрудным декором стен и изображенными на них романтичными цветками. На поставце – ларец для документов. Геометрию простенка поддерживают посеребренные панно работы немецких мастеров, «создающие эпоху». Перечисленные предметы дают эффект присутствия собственно истории. Эти подлинники сами еще с порога говорят, где мы сейчас находимся. И приглашают войти в зал аrt nouveau, французского модерна.

– Убранство залов Лошицкой усадьбы – это архитектурный полистилизм, смешение всех стилей воедино. Здесь и при Ядвиге наблюдался «салат-винегрет». Эта рафинированная штучка желала иметь здесь все самое-самое и чтобы обязательно с «изюминкой». Да, этот зал – моя фантазия. Но это moderne, стилистический копиизм с аrt nouveau, то, что поляки называли secessija, итальянцы – secession, англичане – liberty, немцы и австрийцы – jugendstil. Свои европейские пристрастия и вкусовые ориентации Любанские демонстрировали именно в этом зале. Сейчас в нем более сорока предметов декоративно-прикладного искусства, все это работы русских и европейских мастеров, и все вещи как одна датированы 1900 годом. Кстати, как раз тогда на товары начали ставить клеймо made in. Это то, что объединяет кузнецовские тарелки и блюда, предметы декора, стекло, мебель.

В другом простенке стоит буфет-витрина, созданный предположительно по эскизу гения русского модерна Федора Шехтеля на фабрике Хаима Розенберга, который, между прочим, состоял в родстве с Аспазией, или Аспажи, супругой знаменитого латышского поэта Яна Райниса. Сейчас ее имя носит бульвар в центре Риги, а настоящее имя в девичестве – Иоанна Эмилия Лизетта Розенберг.

– Зал аrt nouveau – это желание Ядвиги продемонстрировать парижскость. Она, как известно, училась в Варшаве, ездила «по Европам», обладала прекрасным вкусом и хорошими манерами. Ей нравилось нравиться – мужчинам и женщинам: первые чтоб восторгались, вторые чтоб срисовывали фасоны платьев и причесок. Она могла красиво высказаться, была остроумна. Мне не известны факты ее добрых дел, но мне кажется, что она была доброй: делилась с селянками вышедшими из моды платьями и разрешала их детям бегать по парку. И потом, если бы я ее не полюбил, я ничего не смог бы сделать. Мне не была бы интересна по-настоящему мстительная с…, да еще со своими страстями. По крайней мере, я видел перед собой вытанчаную куртуазную асобу. Когда телевидение снимало открытие и блестящий тележурналист Елена Бормотова спросила: «Виталий, ну что это такое – вытанчаная куртуазная асоба?», я сказал: «Лена, ну она такая была – вытанчаная куртуазная асоба. И все этим сказано». «Люди не поймут», – говорит. Я ей: «Леник, поверь, поймут». И в эфире так и осталось: вытанчаная куртуазная асоба. Смысл куртуазности?.. У нее перед домом красовалась клумба в форме сердца. Ангелочки, амуры, мир грез и фантазий. Алые паруса, Ассоль. Модистки, шляпки, прически. Такая вот трагиперсона: загадочная, непонятая, недоумевающая. Мне, конечно, и Марина Мнишек по-своему интересна, и Фаина Каплан, но Ядвига Любанская уж точно никого не «мочила». А молва… Проблема-то была в чем? Она с лучшей подругой поделилась сокровенным, сердце открыла. А та по секрету всему Минску рассказала: «Надо же какая! Да вы на нее посмотрите. При муже закрутила роман – да еще и мучается». А она, может быть, и в самом деле мучилась…

***

Этот зал, освобожденный, как говорит Виталий Жуков, от реминисценций исторических стилей, являл собой некогда грациозность и благородство, а сейчас, помимо грациозности и благородства, ему возвращенных, представляет грустное воспоминание об утраченной жизни.

– Ядвига погибает. Ее бездыханное тело бальзамируют и уносят в усыпальницу рода. Вероятно, в 1920-е часовня оказывается разграбленной.

Но она запечатлена на акварели польского художника Юзефа Пешки, который в начале ХІХ века жил в Минске. Он изобразил Лошицу 200-летней давности. Оригинал акварели находится сейчас во Львове.

– Да, говорят еще, якобы в одном из писем Ядвиги есть указание для Бланш, пакаёўкі. Может быть, ее горничная от рождения была Марысей, но звали ее Бланш…

Евстафий уезжает на Кавказ и там в 1913-м умирает. Процветающая усадьба приходит в упадок.

– Кто знает, может быть, Ядвига в 1920-е носила бы кожаную куртку и красную косынку? Может быть, она записалась бы на курсы стенографисток, раз не нашла себя ни в чем другом…

Текст: Светлана Денисова

Фото Марины Самонченко и из архива Виталия Жукова